Blog Post

Литературный Санкт-Петербург > Книжная полка > Черный шар в черном квадрате

Черный шар в черном квадрате

Прочитав последнюю страницу книги Юлии Вертела  “Интенсивная терапия”, я подошел к окну и посмотрел  на город. Вот мимо пробежал похожий  на колорадского жука автобус, размалеванный  рекламными призывами, веселя воздух перезвоном,  прокатил трамвайчик. На площадку перед детским  садиком высыпала разноцветная детвора. Ребятишки  кучно жались к воспитательнице и лишь некоторые,  самые смелые, отрывались от песочницы к заборчику,  но сразу возвращались обратно. Сновали туда-сюда  по дворам машины, выбираясь на простор улиц,  проспектов, втягиваясь в потоки  и дисциплинированно застывая в них.

И хоть небо над городом по обыкновению было  затянуто низкими облаками, грозящими вылиться  дождем, ни в чем и ни в ком не было заметно  осколков скандальной действительности,  которые бы угнетали, ранили своей ущербностью.  И уж совсем город не походил на корягу, вытащенную  из болота, каким он привиделся мне при знакомстве  с творчеством Юлии Вертела. Однако все по порядку.  Вместе с автором повести “Черный шар” мы знакомимся с  жильцами коммунальной квартиры ¹ 14 дома по Староневскому  проспекту. Это Муза и Сергей Сергеевич Вертепные –  бойцы коммунального фронта, упорно отказывающиеся от  положенной им в порядке очереди жилплощади в новостройках,  считающие, и небезосновательно, общественную жизнь  своим призванием. Их соседи – муж и жена Хламовы – алкоголики,  спаивающие семилетнюю недоразвитую дочь. Здесь  же “жадные пожиратели жизни” третьекурсники Даша и Саша,  чей гостеприимный метраж зачастую до отказа забивается  молодежью. В коммуналке также проживают: коренной петербуржец  Нил, бывший фельдшер, после получения инвалидности  ставший писателем Гулый, филолог-германист, тишайший  бухгалтер, полусумасшедшая Императрица. У каждого  своя история, каждый по-своему оригинален. Но убери  одного из них – и сразу нарушится мозаика времени, в котором  происходят события, описываемые в книге.

Из баталий, развернувшихся на 25-метровой кухне, мы  узнаем характеры и нравы жильцов коммуналки, постоянно  высказывающих друг другу претензии: это люди с плохой наследственностью,  социально обиженные, угнетенные, либо  мнительные в своем величии, одинаково живущие в бреду  неосознанных поступков. Вечно голодный писатель Гулый  лезет руками в кастрюлю Музы за говяжьей костью, вместо  того, чтобы “украсть по-человечески” – выловить мясо ложкой.  Императрица комментирует новости, не выходя из туалета.  Бухгалтеру Нудельману снится иракская бомба, и он,  пришибленный снотворными, шляется по ночам по кухне. Над  коммунальным бедламом возвышается Адольф, возомнивший  себя миссией в последней инстанции. Он то читает наизусть  отрывки из журнала “Новый мир”, то изобличает Сталина,  то выступает в поддержку Сахарова и других депутатов  знаменитого первого Съезда.

Незаметное, тихое появление в коммуналке Кати с дочкой  Машей сразу настораживает: “…В ее фигуре угадывалось  нечто скорбное”. И только позднее читатель узнает о тяжелой  болезни маленькой девочки – результат супружеской несовместимости,  о муже ученом-генетике, поглощенном научной  работой и безучастном к судьбе жены и дочери.  На кухне разворачиваются баталии, где Катю беспрестанно  обижают. С виду безразличная к нападкам соседей, она  переживает унижения и уединяется в своей комнате. Единственный  человек, из проживающих в коммуналке, – Нил –  еще пытается понять новенькую соседку, помочь ей, но Катя  не идет на откровенность. С каждым днем приближается сложная  операция, которую должна перенести маленькая девочка  Маша. Случаются операции здесь и неудачные, но, по крайней  мере, Катя, как и другие матери, живет надеждой.  Свекровь Катерины, пышнотелая красавица Ирина, в детстве  испытавшая горести сиротства, тоже живет надеждой  на лучшую жизнь. Но поскольку каждый человек свое несчастье  считает самым большим и спасение от него самым правильным,  то здесь ее забота о благополучии сына Ильи, мужа  Катерины, никак не может стать равной заботе о внучке Маше,  при лучшем исходе представляющей собой ” набор больных  клеток, воспаленный мозг, и никакого будущего”.

Ирина, как и другие действующие лица повести, фаталистка.  Единственное, что отличает ее от других, это неуемная  энергия, которую она направляет на достижение своих целей.  Она не видит другого выхода в создавшейся обстановке  для обеспечения счастливой жизни своего сына Ильи, кроме  как устранения плода генной несовместимости генетика сына  и его жены – маленькой Маши.

Развязка повести проста в жестокости: Ирина подкупает  анестезиолога, и после завершения операции девочка, не приходя  в сознание, умирает. Катя не может перенести горя. Она  выбрасывается из окна. Когда же знакомый девушки Нил, случайно  узнав о сговоре, обвиняет Ирину в убийстве ребенка и  невестки, та отстаивает свою правду, заявляя, что убийство  во благо не требует оправданий: “…Никто не знает, какой ценой  дался Иуде его поцелуй. Никто не знает и моей души… Я  вас не боюсь, я боюсь только себя”.

В конце повести читатель видит постаревшую, но еще красивую  женщину в интернатском саду, которая бережно прижимает  завернутую в пледик девочку. Она склоняется к неподвижному  ребенку и едва слышно шепчет: «Катя, Катенька…  ».

Казалось бы, что с того? Мы ознакомились с историей жизни  соседей одной коммунальной квартиры и трагической судьбой  молодой матери, которая не является чем-то исключительным  в повседневной жизни современного российского  общества. Но, прочитав повесть, понимаешь, что это был не  только момент действительности, фотография, откровенная  фиксация быта грязных трущоб, злачных мест, но и, в первую  очередь, человеческий документ о состоянии общества в определенном  месте и времени. И сделано это ненавязчиво  достоверно благодаря кропотливому изучению быта, условий  труда и психологии людей различных профессий, которые  зачастую двигаются по жизни с помощью животных инстинктов,  удовлетворению которых мешают социально-экономические  реалии.

Безысходность. Что случится – то случится. И нет смысла  биться об стенку, вымаливать себе лишний день жизни, коль  все уже предопределено судьбой. И если сегодня у нас есть  такое оборудование в хирургии, кардиологии, травматологии,  других отделениях и работают такие врачи, то в больницах  свершаются лишь такие чудеса и не более того. Это я уже о  другой повести Юлии Вертела “Лимфатические узлы”, в которой,  как и в “Черном шаре”, видишь бесстрастное и объективное  воспроизведение реальности методами литературного  протоколирования, характерное для произведений поздней  стадии реализма-натурализма.

Повесть трогает достоверностью описания боли, переживаний,  правдивостью обстоятельств, через которые осознается  несправедливость судьбы того или иного пациента больницы.  Автор, на первый взгляд, безжалостна к своим героям,  попавшим в сложные ситуации, но достаточно нескольких  ярких описаний природы, едва заметного штриха с проявлением  сочувствия со стороны здоровых людей: персонала ли,  родных ли, соседей по палате – и видишь, что писателю небезразлична  судьба людей, даже обреченных на смерть: «…За  больничными стенами солнце кажется нестерпимо ярким, и  сердце колотится от радости: “Господи, как хочется жить!!!».  Жить хотят все. И почти обездвиженная девяностолетняя  старуха, которая до утра, до последнего вздоха, стучит костяшками  пальцев по стене. И подросток в реанимации с тридцатью  ножевыми ранениями. И мужик с помойным ведром,  упавший на грязный затоптанный снег, ловивший посиневшими  губами воздух, которого не могли спасти, потому что “скорая”  не принимает звонков с сотовых телефонов.

Их много – персонажей, оживших под пером автора в последнем  своем движении, слове, в неисполненном желании. А  вместе с ними другие – счастливые, выбравшиеся из больницы  и все еще не верящие в чудесное спасение: «…Размахивая  справкой-выпиской, мечтаешь о домашней пище, мягкой  постели и сладком будущем, где встретятся любовь и счастье  – так кажется всегда, когда уходишь из больницы. Что-то  сродни Рождеству…».

Юлия Вертела не только писатель – она еще и ученый-биолог.  Ей самой пришлось бороться с тяжелой болезнью. Поэтому  все ее истории правдоподобны и профессионально безукоризненны.  Читаешь и чувствуешь боль от укола, пореза  кожи, перелома кости, ощущаешь больничные запахи, видишь  ангелов в белых халатах, жестких, неразговорчивых,  но знающих свое место в конвейере от приемного покоя до  операционной, а иногда и до морга.

И слава богу, что, передавая читателям так подробно и так  чувствительно больничные истории, автор ради усиления  эмоциональной окрашенности текста не опускается до смакования  горя. Этого чувства меры, внутреннего осознания  морали зачастую не хватает современным писателям, пишущим  детективы, социально-психологические драмы.  Нынче стало чуть ли не правилом судить о значимости  произведения по тому, сколько крови было пролито на его  страницах, сколько убитых и искалеченных, да еще лучше бы  изощренным способом. А если к этим действиям придать петербургскую  мистичность, не важно в тему или нет, главное  пострашнее выбрать место действия или, наоборот, покрасивее,  поцарственней, чтобы на фоне великолепного дворцового  убранства протекла кровь, да позволить героям говорить  по фене, а то и матом, – тогда этот литературный труд вполне  можно отнести к шедеврам, что зачастую и случается.  В повестях Юлии Вертела живет ее город. Возможно, он  сформировался в ее воображении таким от нагромождения  искалеченных человеческих судеб, когда их черные шары слились  в один большой черный квадрат. Но, как бы то ни было,  писателю удалось найти красоту в убогости, неказистости.  Словно в вытащенной на свет из болота коряге она вдруг  увидела необыкновенность в ее растопырах, нежность в зеленой  бахроме лишайников, хрупкость в надломанных корнях  и величие в почерневшем от времени пне с едва заметными  свитками годов, уносящих в далекое прошлое.

И это во всем. И в людях тоже. В стремлении жить. А  иначе как бы она могла написать: “От чахлого румянца петербургской  весны щемило сердце. Солнышко манило из трухлявых  стен на улицу, в его свете красивое становилось еще  краше, а убогое еще неприглядней”.

Владимир Васильев