Blog Post

Литературный Санкт-Петербург > Тайны русской литературы > Памяти Александра Рыжова, или “А вдруг оживёт?”

Памяти Александра Рыжова, или “А вдруг оживёт?”

В середине мая, как сообщили СМИ, в Москве “в пожаре на Фрунзенской набережной погиб бывший военный переводчик Александр Рыжов”. Не писатель, не хотя бы литератор – он всё-таки окончил Литинститут… К тому же какая-то странная формулировка: “бывший переводчик”. Как будто эта профессия – не матричная, то есть не на всю жизнь! Впрочем, в самой жизни погибшего странностей тоже хватало.
Нас с Сашей связывали “околотворческие” (позже объясню) отношения бывших однокурсников. В Военном институте иностранных языков (ВИИЯ) мы оказались вместе в 1973 году. И хотя он был у нас первым старшиной курса, а, значит, изначально заметным, в институте мы почти не общались. Дело не в статусном, возрастном или ином, например узкопрофессиональном, различии (я – китаист, он – арабист). Мне казалось, что вне службы у нас мало общего.
Наше реальное знакомство произошло в 1987 году, перед моей командировкой в Афганистан. Нас друг к другу подтолкнул одновременный поиск творческого пути. В этом Саша вскоре и преуспел, поступив, а затем, как не сразу вспомнил его однокурсник, и окончив Литературный институт. С тех пор мы виделись в среднем раз в год-полтора. Непременно в той самой квартире на Фрунзенской набережной.
В Сашиной жизни изначально было что-то не так. Об этом странно говорить, но он был литератором без собственных книг. Хочется верить, что пожар не унёс и то, что он, возможно, хотел оставить. Однако я обзвонил нескольких общих знакомых, и никто из них не подтвердил, что Саша Рыжов что-либо издал или подготовил для издания. Коллеги-писатели о нём, скорее, забыли. Более того, некоторые из наших однокурсников даже не знали о его литературных наклонностях. Может, он подписывался псевдонимом, выступал в роли анонимного рассказчика или даже от имени безымянного переводчика? Такое, говорили, бывает.
Даже сейчас меня не оставляет надежда: раз его уже не вернуть, может, найдётся что-то им сделанное на литературном поприще! Почти как “а вдруг он сам оживёт”… Это – обращение к тем его знакомым и близким, о которых Саша не успел рассказать.
Знаю, что Саша продолжительное время работал в международных структурах по чрезвычайным ситуациям. А потом, уволившись, стал домоседом и большую часть времени проводил за компьютером, не отрываясь от своих – или чужих? – рукописей-записей. Сам образ его холостяцкой жизни (после 17-дневного брака – ещё одна, очередная странность), его привычки (“насиженное” рабочее место), язык, даже поводы для встреч не оставляли сомнений – этот человек поглощён творчеством. По меньшей мере, много и вдумчиво читает. Иначе он не смог бы буквально за сутки-двое подготовить рецензии на две мои книжки. Причём для весьма привередливых федеральных изданий, включая “Независимую газету”. Теории для этого мало – нужно иметь навыки литератора и литературоведа.
Наши нечастые встречи почти полностью были посвящены поиску Сашей тем, замыслов, сюжетов и лиц, которые могли бы ему подсказать недостающее… Вот только что и в чём недостающее – всегда ускользало куда-то в сторону от разговора. Ещё мы всегда обсуждали философию книгописания и чтения. Саша, надолго погружаясь в бумаги, доставал нужную, что-то цитировал, пояснял, ждал оценки, которую трудно было дать. Трудно потому, что не было ясности, над чем он трудится: романом, рассказами, воспоминаниями, литературоведческой статьёй? А может, он просто ценил во мне благодарного слушателя?..
И так на протяжении, я не оговорился, лет 25, если не 30.
Но ведь, поступая в Литинститут, Саша наверняка представлял законченные произведения. И с такими же – выпускался. Таковы правила. Во время учёбы он обзавёлся литературными знакомствами, по крайней мере, знал некоторых прозаиков из военной среды. Ради чего – просто из интереса? какого?
Всякий раз он оставлял намёк: вот-вот удивит… И ничего не происходило. Очередная полуторачасовая и “трезвая” (это тоже маркёр) беседа традиционно оставляла досаду – то ли я чего-то не понял, то ли он ищет что-то фантомное…
Как будто нечто неясное мне не давало ему покоя, но убедить собеседника в важности этого что-то он не мог. Он говорил: как может автор писать о том, чего не пережил сам? Ведь это – фальшь, неправедно прощаемая творческим большинством. Или: главное в произведении – не сам сюжет, пусть и удачный. Главное – насколько этот сюжет символизирует время. Поэтому ерофеевские “Петушки” или константиновский “Адвокат” куда ближе к классике (если не вечности), чем почти все отечественные библиотеки. Многие имена и обложки вызывали у него экстравагантные, порой злые оценки. Без объяснений.
Может, поэтому на контрасте запечатлелась общая атмосфера наших встреч – с элементами чуть наигранного эстетства. Её дополнял традиционно изысканный, ресторанно сервированный стол и иные свидетельства зримого благополучия хозяина квартиры…
Однажды ему зачем-то понадобился человек, нашедший себя в монастыре. Неужели ради любопытства? Саша позвонил мне в Петрозаводск, где я тогда работал, попросил устроить такую встречу. Я договорился и сообщил ему об этом. Накануне вечером он позвонил мне: “Еду на вокзал”, – а утром новый звонок: “Прости, старик”. И так и не приехал. Без объяснений.
…В записках XIX века упоминается особо изощрённая месть литератору – нет, не личное уничижение, не похищение чужих рукописей, а их демонстративное предание огню. Отсюда, мол, и самоутешительное: “рукописи не горят”. Сегодняшняя жизнь оказалась не менее мстительной.
Как тут не вспомнить судьбу другого выпускника ВИИЯ – Анатолия Минина! Анатолий, ставший моим творческим собратом по Афганистану, писал много, легко, образно, неряшливо, но с замахом на эпичность. Его стихи могли бы составить не одну книгу. В 2007-м он взялся за литзаказ – детектив о противостоянии российской и украинской спецслужб, тогда это казалось фантастикой. Но всё закончилось печально – Толя умер, книгу дописал кто-то другой, поставив эпиграфом Толино стихотворение, но подписанное чужим именем…
Сколько знаю коллег-писателей, почти все они ищут не только своё слово в литературе, но также имя в читательской аудитории. На бумаге, в интернете, даже в изустных оценках-репликах, в репутации, наконец. А как иначе? Иначе – бесцельность творческого поиска подтвердит бессмысленность поиска жизненного. Литератор – не тот, кто пишет, а тот, кого читают. Такова заповедь профессии.
Иначе – жил человек, да не был. Такое, оказывается, бывает. В одних случаях, когда автор на творческом взлёте вдруг оказывается на жизненных задворках. В других – когда он сам запирает себя в чулан самоедских поисков, из которого так и не может выбраться… Неужели литературным дар – вне власти самого человека? Или лёгкое отношение к собственному творчеству – это не феномен, а свойство души? А она, что ни говори, потёмки…

Борис Подопригора, литератор