Blog Post

Литературный Санкт-Петербург > Точка зрения > Если есть воля, то найдется и выход

Если есть воля, то найдется и выход

Эта присказка имеет близкий смысл во многих языках. Сегодня явно актуален интерес к Ирану, уже 43 года живущему под санкциями. Исхожу из того, что лучше один раз увидеть и услышать, чем просто услышать. Но скажу сразу: цельную картину жизни этой страны составить непросто. Хотя бы потому, что сосуществуют, как минимум, три оценочных ракурса. Первый – скорее оптимистический. Он характерен для должностных лиц Ирана. Второй – не без признаков вынужденного стоицизма – у рядовых граждан. Третьего ракурса придерживаются на коллективном Западе, в том числе, достаточно многочисленные иранские эмигранты. Тут – всё просто: доживающий последние дни режим и нищее население, замордованное тиранией. Примечательная деталь: эмигрантский – под шахским со львом флагом – пикет в Париже проиллюстрирован фотографией не иранского, а афганского бытия (причём, на фоне засухи). Разоблачение примитивного подлога заезжим шурави вызвало в его адрес брань на всю площадь Шайо: низззя! Ситуацию же в самом Иране поясним статистикой по жизненно важному для него нефтеэкспорту. Госстат даёт одну цифру. Международные источники – в три раза меньшую. А доверительные – в шесть раз большую, чем государственные. И так на каждом шагу.

Начну с общего плана. 13-миллионный Большой Тегеран – европеизированный мегаполис с чертами, узнаваемыми по более известному нам Стамбулу. Знающие люди уточняют: Стамбулу 15-20-летней давности. Наиболее заметны две взаимообусловленные особенности: “непропорциональное” молодёжное большинство и обилие мотоциклов-мопедов-велосипедов. А заодно – бензоколонок.

Особой закрытости (с нюансами) тегеранцы не демонстрируют, с улыбкой вступают в беседы с персоязычным иностранцем. Разговор рано или поздно “выруливает” и на санкционную тему. И тут первая особенность: значительная часть собеседников не очень представляет досанкционную жизнь. Поэтому сравнивать им нечего. Да и те, кому за 65, пришахское прошлое почти не вспоминают. Значительно острее и “больнее” – ассоциации с иракской войной 1980-88 гг.: многие потеряли близких. Наигранных оценок исламской революции 1979 года тоже, скорее, сторонятся, но американцев, как и англичан, явно недолюбливают. Хотя английский язык не забыт. Куда теплее относятся к немцам, в разные годы много чего здесь построившим, прежде всего, дороги. (Сиюминутная деталь: на полке одного из собеседников стоит неприметная книжка под названием “Джянгэ Мо”, что переводится как “Моя борьба”…На суперобложке автор не указан.) К русским отношение слегка ироничное, но не враждебное. Удивительно, но в уличной обстановке нас иногда принимают за немцев, считают, что мы на них похожи. Других европейцев в Иране по существу нет.

Со смехом вспоминают “вклад русских казаков в бытовую культуру персов” – пододеяльники с ромбовидным вырезом посередине. Считалось, что он специально предназначен для “предметного общения” с “припрятанными”, таким образом, дамами. В качестве встречного вклада приводят популярную у казаков сумку для одежды, по-персидски – “чама дан”. А вот Грибоедова, скорее, осуждают. Несколько неожиданно для нас – за непочтительное отношение даже не к шаху-визирю, а персидской традиции. Но никто мне так и не ответил, зачем потребовался разгром нашего же посольства в 1980 году. К счастью, никто из дипломатов тогда не пострадал. А обоснование – протест против ввода наших войск в Афганистан – выглядит странным, ибо тогдашняя Москва как раз в то время искала взаимопонимания с послереволюционным Ираном.

Общаясь с иранцами, нередко слышишь патриотические нотки. В том числе в неожиданном контексте. Так, к путешественникам относятся вполне терпимо, но сам туризм воспринимают как разновидность безделья. А иранцам есть чем заняться и дома. Что касается турпотока в Иран, то ему препятствует, прежде всего, сухой закон. Он мешает приобщению иностранцев к достопримечательностям действительно мирового значения. Сухой закон – не только свирепый, но и нелепый: чего стоит задержание в тегеранском аэропорту видного отечественного академика! Он собирался во время проводимого в Иране международного форума вручить бутылку коньяка своему европейскому коллеге. (Доскажу: посольство “спасло” несчастного, спешно посадив его на борт, возвращающийся в Москву.) Кстати, и курение весьма ограничено. Оно дозволено разве что перед входом в армянские кафешки – их стало больше после войны в Абхазии в начале 90-х.

Самые нескрываемые самими иранцами проблемы связаны с непредсказуемой инфляцией. Она измеряется десятками процентов в год. И опять-таки “двойная” (?) валюта – риалы и туманы – удивляет числом нулей на купюре. Курсы обмена – не менее “экзотические”: официальный – отличается от того, что предлагает обменник. С обменником “конкурирует” уличный меняла. Мой знакомый предложил “четвёртый вариант”, весьма далёкий от первых трёх.

Из обыденных разговоров следует, что значительная часть тегеранцев живёт в среднем на 350-400 долларов на человека в месяц, за пределами столицы – беднее. Поддерживать сколько-нибудь приличный уровень жизни помогают, во-первых, сложная система госдотаций, прежде всего, молодым семьям, во-вторых, не менее запутанный порядок получения кредитов-рассрочек,
в-третьих, полуофициальные посредники с ближним для Ирана зарубежьем (Турция, Индия, Эмираты). Этих посредников, оказывающих широкий круг частно-корпоративных и даже межотраслевых услуг, называют байерами (покупателями), но на самом деле их роль многограннее. В-четвёртых, выручают не менее запутанные внутриисламские (чаще – межшиитские) взаиморасчёты – так называемая хавала. Как таковой безработицы нет. Работа находится и для женщин. Кстати, более раскрепощённых, чем кажется издалека. Хотя ношение никаба (характерного платка) вне дома – обязательно. Правда, “гендерно разнесённые входы” в присутственные места и даже метро, всё же, действуют на нервы. Особенно, когда боишься потерять в одноцветной толпе “персонеговорящую” жену.

А так… Вот, например, обмен репликами с попутчицей-”шахризадой”. Для начала она открыла мобильник и показала фотографии своих мужа и малышей. При этом призналась, что уже в четвертый раз за месяц едет на “красноморский” курорт – с ним она связана профессионально. На моё шутливое: “Наверное, вас там ждут не только заботы, но и приятные встречи?” “шахризада” сузила богато украшенные косметикой глаза и заговорщицки переспросила: “Мы что – не люди? И разве я не женщина?”… Может, мы с ней подумали о разном?

Первое неожиданное впечатление – бедность стола: мясо, да и курятина – точно не каждый день. Обычное “разовое” меню – рис с приправой из варёной фасоли или свёклы, варёная кукуруза. В религиозные праздники безвозмездно эти же продукты раздают на улицах. Правда, выбор угощений на приеме в иранском посольстве в Москве – ненамного богаче. Так что материальные различия в глаза особо не бросаются. Да и домашний антураж сопоставим с нашим: набор привычной техники, включая недешёвую кофеварку – всё, в основном, китайское. Квартиры снимают чаще, чем приобретают.

Продуктовые магазины несколько скромнее по выбору товаров, но, в основном, похожи на отечественные супермаркеты. Бросаются в глаза (и в нос) длинные парфюмерные ряды – не захочешь, но найдёшь по запаху. Но магазины (тем более моллы) не переполнены. В отличие от рынков, торгующих до позднего вечера. Вы не представляете, какое там изобилие фиников! Кстати, финик по-персидски – хурма.

Отойдём от бытовой стороны. Несмотря на отключение банковской системы SWIFT, прочая “компьютерная” жизнь выглядит полноценной. Вместо Фэйсбука – “Клуб”, вместо ЮТьюба – “Аппарат”. Его шутливо называют Араратом – из-за, по меньшей мере, первоначального армянского участия в его разработке. Платежные системы Visa и MasterCard отключены. Зато известна аббревиатура VPN. Ограничений в частном доступе к мировой кинематографии не заметил.

Многие собеседники, включая “высоко-должностных”, главной проблемой страны называют ограничения на экспорт всё той же нефти: её здесь считают самой качественной не в пример другим нефтедобывающим странам. С благодарностью, но следя за словами, упоминают Китай – главного избавителя Ирана от санкционных и иных “временных” проблем. Других иранских партнёров не называют, даже когда их подсказываешь. Судя по всему, из Китая или через него Иран получает современную технику и технологии, в частности авиационные, но главное – моральную поддержку и политическое понимание. “Ядерные” и прочие “щекотливые” темы обходят: осмотрительность свойственна многим. Точно не зря.

Куда чаще, чем у нас, вспоминают майнинг. По-видимому, он стал формой самозанятости очень многих, скажу больше – элементом социально-финансовой устойчивости страны. Тем более что компьютерная грамотность городской молодёжи, подчеркну ещё раз, несомненна. Забегая вперёд, соглашусь с утверждением о стопроцентной грамотности взрослого населения из числа 87 миллионов иранцев. По крайней мере на словах, добротной выглядит система среднего специального и высшего образования, повторю, распространяющегося и на девушек (кое-что, впрочем, не столь однозначно).

Существо бесед с “официальными” иранцами во многом сводится к ряду схожих констатаций и приглашений с ними согласиться. Вот вкратце, о чём идёт речь. Во-первых, исламская революция 1979 года, скорее, открыла перед Ираном новые возможности, чем затормозила его развитие. Далее разговор касается того, что в стране утвердился порядок, более справедливый в социальном смысле, чем до революции. Этот порядок возвысил сплотившийся иранский народ, последовательно реализующий свой потенциал одной из древнейших, при этом выживших цивилизаций в мире… Что касается санкций, то они, конечно, мешают. Но рано или поздно Иран перестанет их замечать, ибо они – лишь временный вызов, один из тех, с которыми сталкиваются многие страны. Китай например…

Во-вторых, наиболее очевидным достижением иранского общества является морально-нравственная чистоплотность большинства. “Классического” воровства в стране действительно нет. Более того – выронишь бумажник, тебе его вечером принесут прямо в номер: откуда, интересно, знают, где ты живёшь? Ибо присвоить чужой кошелёк мало кто решится из-за угрозы наказания (под условным сроком ходят очень многие). А вот про коррупцию не говорят. Наверное, из-за стеснительности…

В-третьих, исламская демократия обеспечивает личную и электоральную свободу. Во всяком случае, любой гражданин вправе беспрепятственно критиковать власть, вплоть до президента (по факту, скорее, главу правительства). В парламенте страны “забронированы”, как минимум, два места для армян и одно – для иудея. А вот рохбара – духовного лидера аятоллу Хаменеи, (иногда добавляют, “кстати, азербайджанца”), тем более – его знаменитого предшественника – великого аятоллу Хомейни всуе поминать не принято…

В-четвёртых, и с раскрытием деталей: Иран – самая образованная, возможно, самая сытая (так!) и здоровая страна, по меньшей мере, исламского мира. Продолжительность жизни – 77 лет. Социальных программ только общегосударственного значения – более 200, своего рода мировой рекорд. Качество диспансеризаций таково, что плазма (донорская кровь) иранцев котируется на мировом рынке выше любой другой.

Другое дело, что в велоятах-”глубинке” (далее – по диктофону) “порой слишком увлечены местными соревнованиями и часто зависят от местных же “базаров”. Поэтому, освящённые Всевышним принципы справедливости искажаются неспособностью местных властей даровать своим землякам то, что им причитается по праву Рождения и Вере”. И ещё конкретнее: “Ничто так не располагает к доверию… как качество дорог – это, возможно, не первая, но важнейшая составляющая бытия граждан, а цель Ирана – две машины на человека при цене бензина ниже, чем за проезд в метро”. Поэтому: “поощрить гражданина на поддержку власти может дорожное строительство, а также качество горючего”… Да, персидский язык – воистину многообразный…

Неожиданный нюанс: самые эрудированные собеседники интересуются, почему Россия (формально ещё Советский Союз) отказалась принять шиизм в качестве национальной идеологии – после отказа от строительства коммунизма? Ведь Иран предлагал! В обыденном же смысле (продолжает всё тот же условный собеседник) Иран обеспечивает себя всем и полностью, импортируются только вагоны метро… Внешне это не вполне подтверждается, но всё тот же “собеседник” традиционно подводит черту фразой, вынесенной в заголовок: если есть воля, то найдётся и выход. Иншалла! И ещё: “Аллах осуждает уныние, приравнивая к нему хуление Всевышнего. Успел – расскажи, как стал первым. Проиграл – будь иранцем – промолчи”…

* * *

И напоследок эксклюзив, характеризующий забытый западный ракурс. Воспроизвожу эпизод своей службы в штабе международных миротворцев в Боснии в конце 90-х годов. Дело в том, что ежевечерний “разбор полетов” в штабе американской дивизии традиционно завершает слово капеллана. Молитвы, как правило, содержат пожелания успехов американским и прочим миротворцам, безопасной дороги водителям и безоблачного неба пилотам. Но однажды, как выяснилось, в 20-ю годовщину провала американской операции по спасению своих дипломатов-заложников, обычно невозмутимый капеллан разразился “предматерно”-обличительной проповедью в адрес иранских аятолл. Первой реакцией присутствовавших неамериканцев было удивление: неужели клятые иранцы так мешают урегулированию на Балканах? Или желание ещё раз пригвоздить исторического супостата взяло верх над географией? Собравшихся тотчас же убедили: ненависть к Тегерану по меньшей мере в военной среде США – это нечто большее, чем память об уязвленном самолюбии. Это – почти боевой клич навахо – ату их, негодяев, присно и во веки веков.

Американцы, склонные к безэмоциональности, привели более рациональные доводы: шах считался образцом проамериканского восточного правителя. Его потеря для США – это прежде всего утрата символа геополитического успеха Америки, а заодно и надежды на подражание шаху со стороны прочих восточных владык. Впрочем, это уже о другом…

Борис Подопригора,
член Союза писателей России, востоковед