«В черных глазах собаки отражались и
мучительная боль, и покорность, и
беспредельная преданность».
(Е. Пермитин. «Дымка».)
Помнится, сидели мы как-то с директором нашего
спортклуба Егорычем, пили чай в его тренерской и по-
гружались в воспоминания. Егорыч — бывший спортсмен
и «афганец», притом в самом лучшем смысле этого сло-
ва — весь израненный, контуженный и орденов полна
грудь.
Вот сидим, значит, чаек попиваем и разные интерес-
ные случаи из прошлых лет вспоминаем: он — свои, я —
свои. Бывшим спортсменам всегда есть, что вспомнить.
Ну, у него все самые яркие воспоминания, как и у всех,
наверное, воевавших — на военную тему. Слово за слово,
полез Егорыч в шкаф и вытаскивает оттуда тоненький
альбомчик. Мне, в свое время честно отслужившему дей-
ствительную в мирное, правда, время, при социализме,
сразу вспомнились наши, так называемые дембельские
альбомы (кто служил, знает, что это такое), с которыми
иные бойцы нашей бывшей роты, отслужив, в свое вре-
мя уходили на «гражданку», «на дембель», как у нас гово-
рили. И чего только в этих альбомах у иных воинов не
было! И на трубе водопроводной, которую держат моло-
дые солдатики подтягивались, а их тут же снимали, и гири
отжимали над головой, а их опять-таки снимали, и кар-
тинно застывали с поднятым кулаком возле горки битых
кирпичей (вроде как сами их только что голыми руками
расколотили, как положено настоящим каратистам), а их
все снимали и снимали. И не жалко ж было пленки!
В результате этих бесконечных фотодействий и альбо-
мы у иных «дембелей» к концу службы получались весь-
ма солидной толщины и общих размеров — порой едва в
чемодане помещались при увольнении.
А тут человек действительно воевавший, орденоносец,
альбомчик вытащил едва в два пальца толщиной и раз-
мером в лист тетрадный! Было чему удивиться!
— Такой маленький, — невольно вырвалось у меня.
— На войне некогда фотографироваться, — нахмурился
директор клуба. — Там ведь еще и воевать когда-то надо…
Я понимающе кивнул головой и принялся разглядывать
уже кое-где пожелтевшие небольшие снимки в альбоме.
Помнится, один из них вскоре привлек внимание.
На этом фото молодой еще, стройненький наш Егорыч
был снят сидящим на крыше БМП с автоматом, так ска-
зать, при полном параде — в жилете-разгрузке, с торча-
щими изо всех карманов рожками для автомата и грана-
тами, а рядом с ним сидел, внимательно склонив боль-
шущую башку чуть набок, здоровенный снежно-белый
пес-овчар с черными-черными глазищами.
— Кто это? — спросил я приятеля.
— А вот тоже интересный случай, — грустно улыбнулся
он. — Был тогда, помнится, у нас в роте прапорщик один.
Хороший такой мужик, веселый, забыл я уже, к сожале-
нию, его фамилию, и вот принес он однажды к нам в роту
щеночка овчарки махонького, белого, как снег, с черны-
ми, такими выразительными глазками, очень славного —
наши солдатики все с ним носились тогда, разную еду
тащили ему с кухни. Сперва, правда, боялись, что он по
ночам лаять там или скулить начнет — спать мешать. Но
песик оказался очень понятливым — пару раз как-то тявк-
нул тонюсеньким голоском, но наш прапорщик только
пальцем ему погрозил, мол, не шуми, люди устали, всем
спать надо, и как отрезало, больше повторять не при-
шлось, замолчал наш маленький, все понимающий Бе-
лый (так его в казарме прозвали), словно язык прогло-
тил. Потом он с этим прапорщиком вроде даже на бое-
вые ходил. И там, говорили, ни разу не гавкнул…
А потом, через год, наверное, беда случилась у нас —
убили на боевых его хозяина. Известно — на войне, как на
войне…
И Белый наш, выросший уже за год, тогда совсем с горя
взбесился — есть перестал, грызет в казарме все, что мож-
но грызть, на всех рычит и в руки никому не дается. Ну,
люди на войне нервные, заводные, пристрелить его уже
хотели, да я вступился и не дал. Остался он жить, но ник-
то не знает, что с ним делать, с таким непослушным.
Однажды, помнится, заперли его на ночь в пустом ан-
гаре, через неделю или две, после того как погиб хозяин.
Я тогда ему и покушать туда в мисочке поставил, и воды
налил. А ночью чего-то тоскливо вдруг стало — проснул-
ся, взял ключи и пошел к ангару поглядеть, как там наш
бедный Белый себя чувствует. Открыл дверь, смотрю, а
он у входа возле своей мисочки сидит и на меня рычит, а
еда нетронутая. И хоть верь, хоть нет, такая тоска мне
тогда в его глазах привиделась, не передать.
Совсем расстроился я. Говорю ему на полном серье-
зе, как будто он мог чего-то понять по-русски:
— Ну что, так и будешь теперь голодать? Убили твоего
хозяина, ничего с этим не поделаешь, но ведь жить нам
как-то надо. Я теперь вместо него тебя буду кормить и
поить.
Я, конечно, не верил, что он мои слова поймет, просто
само собой сказалось.
Потом руку протянул, чтобы его погладить. Оскалил
Белый свои клычищи и меня за руку — цап! Схватил креп-
ко, но как-то не больно куснул, прихватил только, а я хо-
рошо сделал тогда, что руки не стал вырывать у него из
пасти, а то бы порвал он меня. Так и сидели мы с ним
друг перед дружкой довольно долго, в глаза смотрели и
ничего уже не говорили — тут все слова точно лишние
были. Наконец надоело ему мою кисть жевать, отпустил
он пальцы, не повредив ничуть, и опять на меня уставил-
ся. А я тогда этой рукой стал его за ушами почесывать…
Вот с этой ночи снова изменился Белый — утром тихонь-
ко, без всякого рыка в казарму нашу пришел и у меня под
койкой спать устроился. Как будто и не было той ночью
между нами никаких разговоров. Так и обосновался под
койкой и долго потом, с год наверное, мы с ним жили в
полном согласии, пока меня на следующий год в госпи-
таль не забрали с гепатитом.
— А что с ним потом стало? — поинтересовался я.
— Не знаю, — вздохнул Егорыч. — Я тогда в госпитале долго
лежал, месяца полтора, наверное. А когда вылечили, то
в свою часть уже не попал, в другую перевели. А в ней
собак не было…
Егорыч надолго замолчал и потом опять вздохнул:
— Так вот привыкаешь там ко всем встречным-попереч-
ным — хоть к людям, хоть к собакам, а когда расстаешься
после, душа долго свербит. После боевых все гораздо
острей помнится, так что и альбом дембельский не шиб-
ко нужен. На войне, как на войне…
Игорь Дядченко