Яна ИШМУХАМЕТОВА
* * *
Я маленькую Эмму
веду к большому храму,
где нам пообещали
бессмертье подарить,
у Эммы заболела её родная мама,
и я, увы, не в силах ей маму заменить…
Ни плюшевая нерпа, ни новые мелочки,
ни салочки, ни прятки её не веселят,
и маленькая Эмма,
поднявшись на носочки,
с иконы чудотворной
свой не отводит взгляд.
А я молчу, стараясь,
стараясь очень сильно
не дать свободы горьким
безудержным слезам,
и слышу,
как исходит от образа кадильный,
как будто настоящий,
душистый фимиам…
И Эмма, рассмеявшись, мне говорит:
«Послушай,
теперь я знаю точно, что мама не умрёт,
я видела на небе сияющие души —
как дивен и прекрасен
свободный их полёт!»
* * *
Бывает так:
крещённый атеист,
какой-нибудь Матвей или Григорий —
мудрец, философ, рационалист
переживает подлинное горе.
К примеру, смерть ребёнка, и тогда
он задаёт вопросы — отчего же
с ним приключилась страшная беда:
«Не может быть,
не может быть,
не может…»
Он не даёт рабочим забросать
землёю гробик — маленький и узкий.
Над вырытой могилой плачет мать,
её рыданьям вторит трясогузка…
До первых звёзд он сам сколотит крест
и, каждый день могилу навещая,
он вдруг поверит — истинно воскрес
тот, кто дитя избрал его для Рая…
* * *
Проститься…
Означает ли простить?
И если так, то я тебя прощаю…
Тебе закат и песню посвящаю,
И белый стих, и тонкую тетрадь…
Что я могу ещё тебе отдать?
Ракушку, ветер, ночь,
Морской прибой?
Мы больше
Не увидимся
С тобой…
* * *
У царских врат церковною свечою
Я обожгла венчальную фату —
И, рассмеявшись весело с тобою,
Мы продолжали кланяться Христу…
Не ведали тогда мы и не знали,
Как путь земной наш короток, тернист!
А с купола сочувственно взирали
На нас Спаситель и евангелист…
И трижды причастились мы от чаши,
И поклялись быть вместе до конца —
О, эта церковь помнит клятвы наши
И в унисон стучавшие сердца!..
* * *
Мне не хватает ласки материнской,
участия, поддержки, добрых слов…
Я русский променяла на английский,
отвергла в пользу Вулф молитвослов…
Из дома поутру я убегаю,
свободой надышаться не могу —
со стаей голубиной я летаю,
пшено клюю на голубом снегу…
А вечером, ударившись о землю,
приходится вновь девочкою стать —
и в клетку возвращаться,
где не дремлет
мне крылья отрезающая мать.
* * *
Любовь свою я тщательно скрываю,
Верчу на пальце старое кольцо.
Другому отдана и погибаю —
В его лице ищу твоё лицо …
Вы так похожи! Нет, вы непохожи!
Ты — океан бушующий, а он —
Плавучий остров, травами поросший,
Ты — ночь без сна, он — самый долгий сон!
И я скитаюсь по воспоминаньям,
Мне в прошлое хотелось бы сбежать…
Нам лишь во сне обещано свиданье —
Я буду ждать!..
* * *
Я певчая в заброшенной церквушке,
мне подпевают птицы и лягушки,
и хор кузнечиков, от радости ликуя,
провозглашает миру:
«Аллилуйя!»
Я причащаюсь зёрнышком ячменным,
я знаю, милосердные блаженны,
и потому-то от рассвета до темна
перечисляю ваши имена
Пречистой деве, Иисусу, Николаю
(своими просьбами я небу докучаю —
помилуй, мол, того-то и того-то…)
И соловей, высокую взяв ноту,
гнездится на земле и засыпает…
И чудится мне, что благоухает
цветочный ладан — жертва для Царя,
и я сама усну у алтаря…
* * *
Ныне ночью мне снова приснились
Тени прошлого: дом у реки…
Предо мной, как живые, явились
Дорогие мои старики…
Мы смеялись, как прежде, и пели
На забытом почти языке —
Подпевали нам сосны и ели,
Чуть рассвет дребезжал вдалеке…
Всё как в детстве: и бабушка в платье,
Дед, одетый в военный камзол,
С пылу с жару родным я оладьи
Подавала на ивовый стол!
В нашем доме светло и приветно
Изразцовый очаг полыхал…
Я хотела остаться, но тщетно —
Во дворе уж петух прокричал!
Этот горестный миг расставанья
И разлуки с любимой семьёй —
Дед на ухо шепнул на прощанье:
«Мы всегда будем рядом с тобой…»
Дом сровняли с землей, порубили
И деревья, и бабушкин сад…
Старики мои в общей могиле
За блестящей оградой лежат…