К 75-ЛЕТИЮ СЕРГЕЯ ХОМУТОВА
* * *
От прошлого мало зависит
Последний сегодняшний раунд,
Теперь самиздат не возвысит
И не вознесет андеграунд.
Весь нынче ты на обозренье,
Не спрячешься за эпатажем.
Продлишь ли былое горенье
С таким изнурительным стажем?
На строчки не спросишь отсрочки,
Все сроки уже на исходе,
Пустой болтовни оторочки
Едва ли означишь в приходе.
Не даст снисхожденья метанье, —
Лишь недоумение злое.
Ну вот где оно, испытанье,
А не искушенье былое…
* * *
На нынешнем безумном рубеже
Ложь — воплощенье дьявольского плана.
…Терпи, Россия, скоро ты уже
Повинна будешь в смерти Тамерлана.
Виновна в том, что где-то льется кровь,
В том, что и слепла ты, и прозревала…
Печально, коль вину признаешь вновь,
Как не однажды раньше признавала.
* * *
Уезжать из России?
Скажите, куда уезжать?
Но пришлось из одной
уезжать мне в другую Россию,
Ничего не способному
осознавать и решать,
Только силы теряя,
казалось, последние силы.
Вспоминается мрак
даже нынче не понятых лет,
Где призвать никого
я не мог попытаться к ответу.
Только Родина плакала,
глядя скитальцу вослед,
Зная, что никогда, никогда
от нее не уеду.
Понимая, какая тоска ожидает, беда,
Чтобы слез я не видел,
и легче обоим нам было,
Словно мама глаза, в час,
когда непонятно куда
Я бежал, как ладонью,
березовой веткой прикрыла.
* * *
В просветленье заволжских полей,
Где весна проявляется чутко,
Я не встретил опять журавлей, —
Подлый город украл это чудо.
Не из главных, наверно, потерь,
Но другое себе не прощаю, —
Что всё чаще и чаще теперь
Жизнь высокую не замечаю.
Да надежда живет — за весной
Будет осень и время отлета,
И уже не пройдет стороной
Этот срок уходящего года.
А сейчас одиноко стою.
Ожил сад после долгого снега…
Может, все-таки в строчку мою
Хоть словечко опустится с неба?
* * *
Нет отчима, и бабка умерла…
Спешите делать добрые дела!
Александр Яшин.
Мне с отчимом невесело жилось…
Спешу, иного нынче не дано,
Понять бы это раньше было нужно,
Да молодым, видать, не суждено, —
До срока только времечко радушно.
И я, как все, не избежал того,
Во многом и по глупости, конечно, —
И уезжал, неясно для чего,
Родных бросал нелепо и небрежно.
Шел гордо на очередной вокзал, —
Мать и отец вослед глядели грустно, —
И месяцами писем не писал,
А главное не высказал и устно.
Такое не развеешь, словно дым,
Непросто с пониманьем изначальным, —
Об этом говорить бы молодым,
Посетовать ровесникам печальным.
Спешите, ни часов и ни минут
Не пожалейте для забот насущных.
Но молодые снова не поймут,
А старики среди внучат растущих.
Им тоже нелегко придется жить,
И опыт пригодится, да и силы.
…Спешу, хотя куда уже спешить
Сегодня возле маминой могилы?
* * *
Век по-прежнему — бег,
только силы всё меньше уже.
Так нельзя бесконечно,
да вот не привык по-другому.
Тело предупреждает,
но трудно забыть о душе
И спиной повернуться
к заветному и дорогому.
Ничего не хочу я менять,
отвергать, урезать.
Поздно, — впрочем, и раньше
такое не мыслилось даже.
Отчужденьем себя не пытался
пока что спасать,
Разве это возможно —
спастись, уподобясь пропаже?
Не ломайся, душа,
всем нелепым запретам перечь,
Не позволь затеряться
на крайнем означенном сроке, —
Укрываться в тиши
от живых разговоров и встреч,
И последних друзей,
как чужих, принимать на пороге.
* * *
Я убит подо Ржевом…
……………………….
Наш ли Ржев наконец.
А. Твардовский
Жестокие строки, больные вопросы
Надумал, конечно, поэт:
Как будто и там,
раскурив папиросы,
Они собрались на совет.
Долг отдали свой,
как положено, честно,
И вечность открылась для них.
Да самое главное им неизвестно
Доныне в пределах иных.
Узнать бы, наверно,
хотели о многом,
И нам свой оставить завет,
Но вот без того, что явилось итогом,
Слов для завещания нет.
Нет и на суровую память управы:
О боли, тревоге, вине…
Возможно, лишь мертвым
доверено право
Всю правду излить о войне.
* * *
Серебристых заборов, на пилы похожих,
Столько помню
в заволжской моей стороне,
И на улице не было просто прохожих,
Всех причислить бы мог я,
пожалуй, к родне.
А сегодня заборы железными стали,
Разглядеть, что за ними,
не сможешь уже, —
В этом соединении камня и стали
Неуютно бывает нередко душе.
На мирки мир поделен,
и здесь городские
Утвердились порядки — себя оградить.
Видно, страхи
проникли в сознанье такие, —
Невозможно ничем их сполна упредить?
Словно дикое, попросту нечеловечье
Отчужденье идет по родной стороне,
Вирус что ли какой-то
иль вовсе увечье, —
Непонятно не только, наверное, мне.
Оттого и тревожно, ничто не согреет.
Подступает обида и даже вина.
И болит, как нарыв,
где-то в памяти зреет.
Ну и пусть,
значит, боль эта сердцу нужна.
* * *
О.П.
Зелени остатки догорают,
Холодком дохнул осенний край,
Бабье лето женщины сбирают,
Словно сено теплое в сарай.
Им такое просто и привычно,
Дачницам Всея Руси моей, —
Нынче поработали прилично,
И погодка — хоть по новой сей.
Благодать сентябрьская — вершина
Восхищенья и стихов о них,
Самого горячего режима,
Плодоносных поисков твоих.
Не весна, а бабье лето дарит
Чувства, что и глубже, и полней,
Их зазря душа не разбазарит,
А раздарит все до крайних дней.
И брожу, ищу прозрений новых
В тишине аллей полупустых,
В листьях тополиных и кленовых,
Словно в поцелуях золотых.
* * *
Вседневные сдаешь зачеты,
Душой стараясь не кривить.
А жизнь и смерть, какие счеты
Друг другу могут предъявить?
Одна подарит накопленья,
Другая подведет итог
Горенья твоего и тленья,
И бесполезен с нею торг.
Жизнь иногда скупа излишне,
Что экономка иль банкир, —
Испытано и мною лично,
Коль был не по карману пир.
Со смертью же согласье справят,
Единый проведя учет,
Друг другу счеты не предъявят,
Ну а тебе предъявят счет.
Предъявят, в чем-то и превратно,
В своем не оценив клише, —
Что, в общем-то, неоднократно
Ты оплатил его уже.
* * *
Для Господа нет без вести пропавших,
И даже павших нет, а все при нем…
Хоть устаем, но верим, что уставших
Весна согреет благодатным днем.
И разбросает по губам улыбки,
В глаза плеснет небесной чистотой,
И в чувства, что вчера лишь были зыбки,
Вдохнет любвеобилия настой.
Но вот война, такое не отбросишь,
И похоронок молчаливый гнет.
Ну кто сейчас, кого за это спросит?
Война весну четвертую идет.
Четвертую… Мы поравнялись ныне
С другой, тогда победною весной,
Да только времена теперь иные, —
Весь мир охвачен смутою сплошной.
Весна. И на полях, войной пропахших,
Цветы… Придет когда-то мирный быт.
…У Господа пропавших нет и павших,
А значит, и у нас не может быть.
* * *
Старинные русские кладбища:
Могилки, надгробья, кресты…
За жизнь только памятью платится,
И платишь пока еще ты.
Захлопнулась ниша последняя
Юдоли, что стала родной…
Как дышит земелюшка летняя
Всей вечной своей глубиной!
У кромки присяду на корточки,
Всё чаще мне кажется, тут
Совсем не бездушные косточки, —
По-прежнему души живут.
Местечко столь богоугодное,
На все остальные года.
А небо чужое, холодное,
Зачем же отсюда туда?..
* * *
В литинститутской общаге
Жили мы просто и чудно,
Мысли о явленном благе
Не посещали подспудно.
Ужин — батон да колбаска,
Ну и бутылка портвейна, —
В общем, конечно, не сказка, —
Воля зато беспредельна.
Вспомнишь далекого года
Необъяснимое счастье…
Что же сегодня чего-то
Всё не хватает нам часто?
Пусть — если то не без толка,
Лишь бы перо не тупилось,
Лишь бы поэзии только
Жизнь отмерять не скупилась.
* * *
Когда ощущаешь бессилие жизни,
Когда ты за край заступаешь почти,
И даже приходят видения тризны,
Непросто себе говорить: «Потерпи!»
Халаты врачей над тобою трепещут,
Как будто спустились уже облака,
И мысли сознанье безжалостно хлещут.
А все-таки жив ты отчасти пока.
Надеждой на Бога себя утешаешь,
Безвольно кусок простыни теребя.
Но если ты сам ничего не решаешь,
Зачем же Он будет решать за тебя?..
* * *
Строкою всех перемудрить —
Немало было притязаний,
Но глупо с миром говорить
Лишь языком иносказаний.
Чтоб избежать ненужных ран,
Притушишь и костры, и свечи…
Но для чего тебе он дан —
Великий подвиг русской речи?