Москвич
Не смейся над провинциалом,
Москвич с надменностью мирской!
Сибирь не только за Уралом…
Она костями под Москвой.
И если снова вдруг оглохнет
Столичный сумрак от огня,
Она придёт… Она не дрогнет…
И снова защитит тебя.
Рать
Лишь выйдет ночь лихим дозором
В просторы сумрачных полей,
Встаёт над Русью рать соборов
С величием богатырей.
Стоит решительно и немо
На страже сёл и городов —
Мечи крестов подняты к небу,
Массивны шлемы куполов,
Недвижны каменные выи,
Кольчуг кирпичных не пробить,
Уста тяжёлые, литые
Безмолвия скрепила нить.
Взметнулись копья колоколен,
Готовы устремиться в бой…
Спи мирно, русское раздолье!
Господь не дремлет над тобой.
Из века в век, от ночи к ночи,
Поставив небо на кресты,
Глядят недремлющие очи
В бескрайность русской темноты.
В зловещем сумрачном пространстве
Святая каменная рать
Ожить готова… вмиг сорваться —
И сокрушать… и умирать.
Камень
Пусть говорят, что камень мёртв;
Окаменелость — суть сохрана…
Но камень потому и твёрд,
Что сохранял всех дольше раны.
Он — Ленинградская стена,
Что помнит всё — с рожденья, с детства:
Когда… какие времена
Плевали в каменное сердце.
И пусть он холоден и груб,
Холодное молчанье ложно.
В нём миллион остывших губ
Безмолвно говорит о прошлом.
Чтоб для грядущего хранить
Свободы негасимый пламень,
Он будет жить и говорить,
Немой растрескавшийся камень.
Не ждать… не плакать… не грустить…
Земная твёрдая порода —
Лишь камень может уместить
Всю боль великого народа.
Раскрестьяненная Русь
Рассказать бы современным чадам —
Поколенью неженных детей,
Как в пять лет седлали татарчата
В прииртышских сёлах лошадей.
Как дурманят скошенные травы,
И, презрев цветочную красу,
В шесть годков мальчишке уж пора бы
В руки взять отбитую косу.
Несмотря на возраст дошколёнка,
Помогать с забоями отцу —
Не спеша разделывать телёнка
И носить свежатину в тазу.
Полюбить рыбалку и охоту,
И готовить на зиму дрова.
Быть не гостем матушки-природы,
А вступать в хозяйские права…
Мы щедрот сибирских не просили
И, как предки, брали, что могли —
Дети раскрестьяненной России,
Внуки раскулаченной земли.
Рассказать бы современным чадам…
Но не нужен им мой сельский стих.
Знаю я, что и мои внучата
Будут так похожими на них.
Мой ровесник, выросший в деревне,
Ты последний, Бог тебя храни,
Кто кормил зерном родную землю,
Зажигал пшеничные огни,
Пас коров, косил вручную сено,
Топором запугивал тайгу,
И, влюбляясь, больше, чем соседом,
Был соседской девушке в стогу.
Рассказать мне многое по силам,
Но судить кого-то не берусь…
Пред самой собой ответ Россия
Даст за раскрестьяненную Русь.
В Шуваловском дворце
Зевает мальчик нерадиво,
Бродя в Шуваловском дворце.
Ни Айвазовского картины,
Ни чудо-курочка в яйце
От Фаберже — не впечатляют…
Сервизы, вазы и ковши,
Державной роскошью сияют,
Младой не трогая души.
Шкатулки, рюмки, табакерки,
Тарелки, ложки и ножи,
По детским выверенным меркам
Лишь безделушки для больших.
Строга и так неумолима,
С ним мама — важность и очки.
Малец глазеет терпеливо,
Сжимая руки в кулачки.
Ему так хочется «на волю»,
Покинуть каменный сундук,
Сбежать от ига монополий
На детский правильный досуг…
Блажен от века приходящий,
Ещё не зная ни о чём.
Лишь он в стремленьях настоящих
К вселенской сути приобщён.
Дворец… сокровища…награды…
И надпись, всем им вопреки:
«Здесь брали жители в блокаду
Зимою воду из реки».
Весна
Весна весь город обнимает
Кипучей зеленью листвы,
А он совсем не понимает
Разбушевавшейся весны.
Спешит куда-то утром рано,
Не замечая невзначай
Зеленоглазого тумана —
Лесную родину скворчат.
Весна выводит на свирели
Рулады птичьих голосов,
И тычет ветками сирени
Слепому городу в лицо.
Но он, как будто бы контужен,
С негласной истиной своей
Идёт по изумрудным лужам
Вдоль расцветающих аллей.
Давно постиг он все законы
И не пленят его всерьёз:
Дубов высоких Аполлоны,
Киприды стройные берёз.
В делах он буйно расцветает,
Дороги строит и мосты,
Но никогда не разгадает
Простую формулу весны.
Красные маки
У красных маков чёрные сердца —
Обманчива их пламенная внешность…
И лгут легко красивые глаза,
Скрывая мир бессовестный и грешный.
Черна натура яркого огня,
И волчья мгла за красочным закатом.
Нет, не обманет нежностью меня
Та, у которой ночь души за взглядом.
Порой двулична… двойственна краса,
И грязь дорог жива под белым снегом.
У красных маков чёрные сердца…
Как после них поверить человеку?
Нам изменяют зеркала
Пусть ты не раз обманут был
Любимой, другом, посторонним…
Не страшен тот, кто изменил
Изменой злой, односторонней.
Пускай подруга предала —
Всё это больно непременно…
Но изменяют зеркала —
Вот чья печальнее измена.
И ты для них уже не тот,
Кем был вчера, стоящий рядом.
Негласно отраженье врёт
Нам ежедневно верным взглядом.
Чужие лица и тела
Вновь выдаёт за нас бессменно.
Нам изменяют зеркала…
Нас изменяют зеркала…
И нет фатальнее измены.
Старик
Старик сидел, бровей не хмуря —
Не веселился, не ворчал.
Не веря в праздничную бурю,
Многозначительно молчал.
Гуляла свадьба с молодыми,
Кружился в танце ресторан.
И в громкой музыке, как в дыме,
Веселье плыло по столам.
Кричали спьяну: «Горько! Горько!» —
Чтоб горечь жизни превозмочь.
Старик спокоен был и только
Смотрел на радостную дочь.
Что в счастье беглом и незрячем
Опять не слушала отца…
Любовь была ненастоящей,
С неотвратимостью конца.
Всё знал старик и всё предвидел:
Измены, расставанье, плач…
Но был не более чем зритель
В театре скорых неудач.
Гуляй же, свадьба, грусть сметая!
И ложе брачное готовь…
Здесь есть любовь! Любовь святая…
Одна — отцовская любовь.
Сорокоуст
Зима опять хоронит травы
Под песнопение пурги.
Деревьев свечи гаснут в храмах
Обезображенной тайги.
Гуляет вьюга белой девой,
Касаясь каждого куста,
И пишет каждым встречным древом
Стих смерти с чистого листа.
Тайга, как братская могила
Уснувшей намертво листвы…
Душой пернатой воспарила
В пределы чуждой высоты.
Не соловьиные хоралы
Разносит лес, угрюм и пуст…
Вороний грай и небывалый
Сорочьих стай сорокоуст.
Причал
Моя книженция — причал,
Где я безмолвно
Читаю море по ночам,
Листаю волны.
Страницы звёздной тишины
Без аннотаций,
Да иллюстрации луны
В полночном глянце…
Зачем мне пыль библиотек?
Скупая лира…
Волны чарующий разбег —
Вся мудрость мира.
Вскипай… пиши для вечных скал
Стихи прибоя.
Всё, что любил, желал, искал,
Прочтёт лишь море…
Эмигранты
Стихотворные атланты —
Свет поэзии во мгле,
Как вам спиться, эмигранты,
Много лет в чужой земле?
Кто вас, как в окопы, бросил
На далёкий чуждый фронт?
Спит в Венеции Иосиф,
В Нуази-ле-гран Бальмонт,
Под Парижем Мережковский,
Бунин… Галич с ним в ряду;
Тэффи, Гиппиус, Тарковский,
Чёрный на Ле-Лаванду.
Сыновья «чужой» России,
Голоса родной земли,
Знаю, вы её простили,
Умирая там — вдали.
Все, кто жить не захотели
В несвободе и вранье…
О мир праху, Сан-Микеле!
О Мир миру, Пьер-Гренье!