Яна ИШМУХАМЕТОВА
Моя любовь подобна сорнякам,
в твой буйный сад пробравшимся украдкой, —
ты вырвешь их,
они, прильнув к рукам,
несмелые оставят отпечатки.
И даже в этом, нежностью томясь,
я угляжу невиданную милость,
так небом недозволенная связь
молитвами твоими
не случилась.
Птицам за песни не платят, они поют,
следуя зову сердечному,
Божьей воле.
Бросишь на землю крошки —
они склюют,
в небо помчатся с вестью о хлебосоле.
Наперебой рассказывать станут, что
ты угощал их семечками и салом…
Птице подобно, бедное свей гнездо —
станешь крылатым,
коль будешь доволен малым.
Как Пётр плакал при пении петуха,
я плачу, Господи, когда вижу
твоё распятие —
как вынес тяжесть ты моего греха,
как, смерть поправ, искупил меня
от проклятия?
Я плачу, Господи…
В эту пятницу ты распят,
а я в четверг принимала Дары Святые.
И хоры ангелов славословили:
«Свят, Свят, Свят»,
и облака тебя возвеличили кучевые.
Я вечер жду, чтобы сняли тебя с креста,
я утро жду и ещё одно утро, чтобы
пойти к пещере твоей и увидеть —
она пуста,
твои гвоздями пробитые
гладить стопы.
Я бы хотела съездить с тобою в Северск,
Новокалиново, Марьинку, Часов-Яр:
Там, на полях уставших, лиловый вереск
Артиллерийский клонит к земле удар…
Ты на прощанье сказал мне:
«Иди по следу,
птичьему следу,
скользящему к небесам».
Можно, я тоже…
Тоже с тобой поеду?..
Можно, я никому тебя не отдам?
Сердце моё не сердце уже, а море —
Чаек отчаянных слышен надрывный гам.
Свежей землёю пахнет большое горе:
Можн,о я и земле тебя не отдам?..
Тайнопись наших писем,* * *
как ни гадай,
не понять.
Мне отказали в визе.
Как мне тебя обнять?..
Как обмануть таможню,
перешагнуть черту?
Может быть, как-то можно
свидеться в аэропорту?..
Рейс отменен обратно.
Ты за стеклом.
Молчим.
Тайнопись нашу невнятно
читает Иерусалим…
На Светлую седмицу слечь с простудой:
едва дышать,
и кашлять,
и пылать,
и наблюдать за чайкой белогрудой,
и хохотать
над тем, как жалок ты порой бываешь,
как слеп и нищ, как голоден и наг.
Живёшь-живёшь и не подозреваешь,
что ты бедняк:
ни стопку книг, ни старые открытки,
ни карандаш, ни новую тетрадь,
ни деньги, ни тем более кредитки
в последний путь
не станешь собирать.
А что вообще забрать с собой удастся?
Улыбку друга, песню соловья?..
И этой песнею — клянусь!
Не буду клясться…
К тебе вернусь я, молодость моя.
Апрельский снег на зимний не похож —
он более упрям, свиреп, обманчив.
Апрельский снег,
когда же ты пройдёшь?
Хотя не уходи…
Постой, мой мальчик!
Ты мне напоминаешь кое-кого,
уже полузабытого, но всё же…
Я, кажется, молилась за него,
я, кажется, о нём просила:
«Боже,
хоть на секунду дай его обнять,
верни его к давно минувшей жизни!
Не как девчонка бедная, как мать,
молю тебя: верни его Отчизне…»
Я даже плакать больше не могу,
апрельский снег мои целует щёки.
Апрельский снег, тебя я сберегу,
мой нежный,
мой любимый,
мой жестокий.
Мы приехали в Старую Ладогу,
чтоб послушать дыханье реки.
Милый Господи, сизую радугу
через реченьку ты перекинь…
Эту радугу, Ноеву радугу
нам бы только увидеть хоть раз.
Мы приехали в Старую Ладогу:
есть ли место в ковчеге для нас?..
Как сладостно на кладбище Смоленском
в погожий день высаживать цветы
и упиваться призрачным блаженством
до темноты.
И разговаривать, слегка смущаясь,
с душой блаженной Ксении, она
тихонько скажет мне,
со мной прощаясь:
«Ты прощена».
И я пойду, могил не различая,
не зная, кто и долго ли тут спит,
не в сторону метро, а в сторону Рая,
и Рай меня, надеюсь, приютит…