Этот очерк не просто дань памяти друга. Востребован
более основательный подход к оценке его жизни и
творчества. С этим не стоит опаздывать…
Мы встретились в 1988 году в Афганистане. Он,
насколько я помню, уже готовился улететь в Кабул,
но я, узнав, КТО навещает авиаторов, пригласил его
в наш шиндандский гарнизон. Не узнать его и о нём
было нельзя. Виктор Верстаков был своего рода
гуманитарным символом, по крайней мере, после-
дних лет афганской кампании. Первая версия его
«Офицерского романса» приобрела известность не
только среди афганцев. Буквально накануне я вклю-
чил в своё стихотворение его строку: «Надень же
на левую руку кольцо из пламени Афганистана»…
Виктор согласился. Возможно, его заинтересова-
ло знакомство с ооновскими военными наблюдате-
лями — я как раз встречал-провожал их очередную
смену. В своём «Афганском дневнике» он об этом
написал подробно.
Не обойтись без общего плана. К концу 80-х го-
дов об афганской войне стали говорить откровен-
нее, чем раньше. Вывод нашего контингента уже
ожидался: многие журналисты стали писать не
столько о военных буднях, сколько об их «верхне-
политическом измерении». Кому-то хотелось через
критику всех и вся прослыть «демократическим
правдолюбом». Другие с прежней выспренностью
настаивали на традиционной трактовке «интернаци-
онального долга». Ни те, ни другие особой симпа-
тией, по крайней мере в офицерской среде, не
пользовались, но внимание к журналистам и прес-
се объективно возрастало. Верстаков, самый узна-
ваемый среди шурави поэт, был вхож в генеральс-
кие кабинеты и известен на полузабытых дорожных
заставах. Позднее о нём с симпатией вспоминал
главный тогдашний шурави — генерал Валентин Ва-
ренников: «…А ведь Верстаков больше чувствует,
чем знает».
При далеко не однозначном отношении к главной
советской газете «Правда» её афганские публика-
ции читались со вниманием, прежде всего, из-за
репутации Виктора Верстакова. Он находил баланс
между не искажаемыми реалиями времени, нена-
вязчивым освещением общеафганской обстановки
и мнениями на этот счёт, исходящими сверху. Его
вдумчивое погружение к хронику войны не признать
было нельзя. Верстаков воспринимался не как «ра-
зово-заезжий» московский репортёр, а как умудрён-
ный опытом журналист, посвятивший себя команди-
ровкам в Афганистан, но этим не бравирующим.
Он располагал к себе умением слушать не пере-
бивая: с улыбкой говорил, что эмпатию ему приви-
ли ещё в академии. Вот и тогда в Шинданде своим
эмоциям он предпочёл знакомство с местными, так
сказать, кандидатами в поэты — в первую очередь с
журналистом дивизионной газеты Михаилом Михай-
ловым: сегодня после ухода Виктора Верстакова он
становится главным поэтом-афганцем, да и просто
главным военным поэтом.
А тогда нашлось что обсудить и со мной — воен-
ным переводчиком. Помнится, его зацепила строч-
ка из моего поэтического эссе: «В Афганистане нет
цветов». Позднее Виктор её развил в философское
стихотворение: «Итак, цветы. Я их дарил любимой.
И нелюбимой тоже их дарил…».
А ещё он играл на гитаре. Мало кто из журналис-
тов, да и всех, кто тогда с нами служил, так про-
фессионально ею владел. А на афганской войне ав-
томат и гитара, образно говоря, стояли рядом. Пес-
ни Верстакова становились музыкальным подтвер-
ждением его журналистских наблюдений. И наобо-
рот. Возвращаясь к заголовку, подчеркну: верилось,
что и в «Правде» он пишет правду. Как поэт-песен-
ник он был не менее заметен, чем Александр Ро-
зенбаум. Но к большим подмосткам не стремился.
Предпочитал им московский клуб «Гнездо глухаря»,
где мог встретиться с такими же, как он. Возможно,
он себя недооценивал.
Привычные связи с ветеранами стали источником
не только сюжетов для его стихов, но и основой его
идейной целостности. Хотя, подчеркну, его творче-
ство могут оценить не только ветераны. Ему было
свойственно сопереживание со всеми, кто был вос-
питан на советских примерах. Память о своём отце
— участнике Великой Отечественной — ему оставля-
ла надежду на сохранение лучшего из нашей недав-
ней истории. Но именем Сталина он не злоупотреб-
лял.
Он признавал влияние на себя Тимура Гайдара,
своего многолетнего наставника. Но со многим в по-
стсоветской действительности он не соглашался.
Хотя критиком ради критики не был. Он был зато-
чен на правде, которую видел с порога своего дома
близ Шуи. А в Москве предпочитал не задерживать-
ся.
Бывал он и в Питере, где в марте 2025 года со-
стоялось одно из его заключительных выступлений.
В петербургском Доме писателей. Нечастое обще-
ние в Виктором Верстаковым занимало в моём твор-
ческом, да и человеческом поиске, такое же место,
как с многогранными гуманитариями Сергеем Гово-
рухиным и Владимиром Малышевым. Увы, нас по-
кинувшими: воистину жизнь больше изматывает ли-
риков, чем физиков. Их, не знакомых друг с другом,
связывала не только пассионарность, но в первую
очередь идейная, она же патриотическая схожесть.
Плюс потребность в творческом самовыражении и
филологический профессионализм. Без этих людей
я ощущаю дефицит Правды.
В конечном счёте по рекомендации Виктора я
вступил в Союз писателей. От него я жду учрежде-
ния Премии имени Верстакова. В память об авторе
десятка книг и лауреате целого ряда премий были
бы уместны и Верстаковские чтения. Ради мотива-
ции тех, кто миропонимание Верстакова обращает
к своей судьбе.
К моему творчеству он относился, скорее, выбо-
рочно. Из моей первой книги, изданной в середине
90-х годов, он оценил мой образ времени — «безлю-
бье». 14 февраля 2024 года он ночным звонком от-
метил мой очерк «Афган в строках, лицах, пункти-
рах…», опубликованный в Литературной газете. В
нём он встретил знакомые имена. А об Афганиста-
не, приходится об этом повторять и повторять, он
помнил всегда. Его строки: «Прощай, Афганистан,
которого мне жаль» и «И всё-таки по-доброму мы
помним наш Афган» стали девизами встреч побы-
вавших «за речкой».
Завершающую часть его земной жизни во многом
предопределила смерть его жены — Ольги — яркой,
цельной и непререкаемо совестливой. В этом смыс-
ле они стояли — рядом. Теперь стали ими навсегда.
Звучит в памяти верстаковский вопрос: «А что нам
терять кроме чести? Нам нечего больше терять…»
Он нам оставил не только символ Чести Офице-
ра со времён «Галиции серой» в годы Первой миро-
вой. А ещё поэтическую музыкальность и афорис-
тичность многих строк. Одна из них: «Нам не спус-
титься с перевала, который взяли мы вчера» — это
не только об Афганистане и Чечне. Сегодня это о
СВО: «Война становится привычкой./ Опять по круж-
кам спирт разлит./ Опять хохочет медсестричка/ И
режет сало замполит…»
Его дочь — Мария — продолжает дело отца. Испол-
няя его песни, она обретает и собственную интона-
цию, и узнаваемый репертуар. Возраст, время, но,
прежде всего, гены — ей вподмогу.
Наш первый разговор в Шинданде Виктор завер-
шил только что услышанным напутствием ооновс-
кого наблюдателя-мусульманина: Иншалла — Дай
Бог! В него он верил.
Борис Подопригора