Степь да степь кругом. Песня. Поселок, возник-
ший невесть когда и непонятно каким образом. Ка-
кими-то расхожими людьми создался, разросся.
Работали, строились, женились, рожали, учились.
Перестройка. Пропади она пропадом! Уезжали.
Возвращались. Он тоже. С северов. Поработав вах-
товиком.
Поругался с женой. Плюнул. Сбежал. Уехал. На
войну.
И вот — в родном селе.
Он вызвался сам. Получил приказ: уничтожить
штурмовую разведгруппу укрофашистов. Они проч-
но засели в его доме. Его. Родительском. Семей-
ном.
Прямая, в лоб, атака не удалась. Он с напарни-
ком пробрался в сад. Броском проникли в подвал-
морозильник, выкопанный им собственноручно вме-
сте с отцом. Родителей нет — в районный город пе-
реехали. Хоть за них спокойно.
В щель сквозь деревья на фоне пронзительно-
синего неба просматривается добротно выстроен-
ный родительский дом. Рукой подать. Чуть рас-
плывшиеся холмики грядок, протоптанные дорож-
ки. Бегая по ним, падая на них, играли в войну,
строча пластмассовыми автоматами (руки неволь-
но сжали нынешний, настоящий.) Потом так же иг-
рали их дети.
Под вишнями гуляла их свадьба. Вон рядом с той
— раскидистой, самой урожайной — под крики «горь-
ко!» они уже муж с женой целовались. Потом под
ней стояла ванна, старая, со сбитой пожелтевшей
эмалью, вытащенная за ненадобностью из дома. В
ней, наполненной принесенной колодезной водой,
приезжая с очередной северной командировки, он,
опуская натруженное тело, спасался от жары. Вбли-
зи не было ни речки, ни ручья. Сушь.
В погребе пахло прошлогодней картошкой, пле-
сенью, сыростью. На полках рядком стояли мате-
ринские закатанные трех-
литровки с соленьями, ва-
реньями, компотами. В
темноте нащупал банку.
Острием вскрыл ее. Вдох-
нул запах сада. Запустил
в горловину руку. Полуоне-
мевшими, скрюченными от
курка пальцами, доставал
вишни. Горстью подносил
ко рту и, выплевывая кос-
точки, жевал задеревенев-
шей челюстью. Приподняв
и нагнув банку, потрескав-
шимися губами пил заго-
товленный матерью ком-
пот. Под плотно пригнан-
ную экипировку капала-
стекала сладкая жижа.
— Возьми ты тоже, — ска-
зал он напарнику. И тут же
спохватился: он же убит, я
же его вон в тот угол отта-
щил. Залетевший осколок
попал. Наповал. Хотел по-
мочь, да куда там. Всё нут-
ро разворочено, от кишок уже исходило зловоние.
Вдруг представилась жена. Вот же она, вот — в
другом углу. И чего не поделили? Мелочи, чепуху
какую-то, ерунду. Чуть было не потянулись к ней
руки. Обнять, прижать, прильнуть, почувствовать
запах её кожи, жадно проскользить по её телу,
впиться в него.
О-о-х-х! — простонал он. Или она. Или их стоны
слились воедино, как это было всегда. «Теперь не
будет», выплеснул воспаленный мозг. Возникло чув-
ство сосущей пустоты. Закусил губу.
А дальше… Ничего. Никакими способами и ухищ-
рениями не представлялось возможным выбраться
и выбить укропов-нациков. Никак. Не высунешься,
не поползешь, не шагнешь. Висели проклятущие
«птицы»-дроны. Велся смертельный огонь. Срежут
сразу, накроют «артой». Свистящие звуки разрыва-
ли воздух, красно-черным рёвом вздыбливалась
земля. Не было слышно даже собственных мыслей.
го.Охватывало чувство нереальности происходяще-
И тогда, встряхнувшись, он вызвал огонь на себя.
На отчий дом. На отчий дом в вишнёвом саду.
Юрий Кривошеев