— Здравствуйте, Ирэна Адамовна, это ваша учени-
ца…
— Как вас зовут?
— Арина Обух.
— Арина!.. А я та самая Ирэна Адамовна в волшеб-
ных башмачках!..
Со стороны этот разговор может показаться
странным. Но именно так общаются ученица и учи-
тель, писатель и персонаж: я и Ирэна Адамовна.
Ирэна Адамовна — искусствовед, художник-график,
профессор кафедры живописи Санкт-Петербургской
государственной художественно-промышленной ака-
демии имени А.Л. Штиглица, преподаватель уникаль-
ной авторской дисциплины «Цветоведение».
Более 60 лет она преподает науку о цвете. И сама
Ирэна Адамовна — это цвет и свет. Она может весь
урок рассказывать о сложных отношениях красного
и зеленого. Цвет и фактура, цвет и форма, цвет и
жизнь… Есть только цвет, а все остальное лишь
приложение к цвету.
Поговорим с Ирэной Бородзюлей о красках жизни,
живописи и литературы. О небе блокадного Ленинг-
рада, о Победе, которая навсегда.
— Ирэна Адамовна, как же дивно звучит ваше имя-от-
чество…
У поляков «Адам» — это как «Иван», распространённое
имя. Папа родился в деревне Козики, у него было ещё два
брата. Их отец, мой дед, говорил так: «Одного сына я от-
дал Богу, второго народу, а третьего себе». Первый служил
в церкви, прошёл тридцать лет лагерей и снова служил
церкви. А второй, мой папа, стал врачом. В 37-м году его
расстреляли на Левашовской пустоши. А третий был са-
мый младший, любимый сын.
А со стороны мамы — шляхетство. Про каждого моего
поклонника мама говорила: «шляхетство мало». Она была
химиком, но главное у нее был безупречный вкус и очень
красивый низкий голос, редкий — контральто. И этот голос
звучал в костёле, она пела «Аве Мария». И мой будущий
папа спросил: «У кого такой голос?». И их познакомили.
Результат — я.
— Значит, у вас мамин голос и вкус. А как в вашей жиз-
ни появилось «Цветоведение»?
— Академия Штиглица искала человека, который бы мог
вести эту дисциплину, претендентов было много, я двад-
цатая. Мысли мои были такие: как же там прекрасно и как
несправедливо, если меня не возьмут. Завкафедрой жи-
вописи Виктор Прошкин, ученик Петрова-Водкина, выбрал
меня. Цвет — это не краска, а моя жизнь, религия, филосо-
фия, таинство…
— Откуда такое отношение к цвету?
— Врождённое. Помню, в блокаду мы с мамой идём за
водой на Неву… скользко, мама тянет санки, поддержива-
ем друг друга, но я в восторге от белого пространства, чёр-
ной тучки, огромного малинового солнца, которое падает
за синий горизонт. Было счастье выйти на улицу и увидеть
что-то живое, а не кошмар войны… Выходишь на улицу
как на истину какую-то… Это я сейчас говорю, а тогда я
только чувствовала.
— А у вас сохранились блокадные рисунки?
— Их крысы съели. Никто об этом не заботился, не до
рисунков было. И саму блокаду я не хотела рисовать, я не
могла рисовать плохое… Меня и по сей день преследует
то малиновое солнце, его я и рисовала. Хотя у меня были
только замёрзшие, чёрные, деревянные краски… А после
войны мне подарили маленькую коробочку чистых, жид-
ких, сияющих красок. Это был день счастья.
Ещё такой кадр: мне 13 лет и мой дядя взял меня на
лето в костёл, он его реставрировал. А наверху, на безум-
ной высоте, было маленькое круглое окошко и дядя гово-
рит: «Вот тебе три краски: красная, жёлтая и синяя. Прой-
ди по этой досочке, сядь наверху и покрась». Боже мой,
это были звёздные часы моей жизни: я почувствовала себя
Микеланджело. Как птица полетела туда, села и покраси-
ла. Дядя стоял внизу в напряжении и, наверное, молился.
Когда я спустилась, он сказал: «Богоматерь тебя благосло-
вила — будешь художницей!». И от щедрости ещё приба-
вил: «И профессором!». В жизни мне хотелось только сме-
шивать краски и помогать другим находить необходимый
цвет.
— Всё исполнилось, дядя был прав. Помню, на лек-
ции вы однажды сказали «искусство спасает от прав-
ды жизни».
— Да, я живу, когда читаю книги, когда ко мне приходят
ученики и показывают свои работы. Мы со страстью об-
суждаем мир, который они создают.
Хотя сейчас мы снова живём в «Войне и мире» Толстого,
в «Обороне Севастополя» Дейнеки… Как он этих матросов
запечатлел! Ещё и спрашивают: чей Крым? Это же смеш-
но слушать. Моя тётя была на фронте, аптекой заведова-
ла, она говорила: «Сплошные мальчики в госпиталях, вее-
ром кровь текла за этот Крым».
— А почему ваша семья не эвакуировалась из Ленин-
града?
— Не хотели уезжать. За этим столом мы встретили вой-
ну, все разговоры вели здесь, и на этом же столе бабушка
лежала, когда её хоронили. Ну как выкинуть этот стол?..
Невозможно.
Мы все собирались, слушали голос Левитана… Было две
радости: первая — пойти на улицу, а вторая — слушать лите-
ратурную радиопередачу, где актёры читали классику. Мы
эту передачу ждали невероятно! Мама слушала и перепи-
сывала в тетрадь стихи Берггольц и Ахматовой.
— Расскажите о той минуте, когда Левитан возвестил
о Победе.
— Окна заколочены, взрослых нет дома, холодно, мы с
братом лежим в шубках, радио включено на всю катушку и
на бесконечном повторе звучала фраза: «Этот день вой-
дёт в века…». В одном интервью я уже рассказывала это,
но мои слова сократили, и не было понятно, что эта фраза
не просто прозвучала по радио, а шла рефреном: «Этот
день войдёт в века…».
— Как молитва.
— Да, бесконечный звук и ты в этом звуке. Голос, который
возвращал тебя в жизнь. Мы с братом выбежали на улицу,
по Литейному проспекту шли наши войска, и мы всем на-
родом приветствовали их. Цветов у нас не было, но мы
хлопали в ладоши… Чувство радости было бесконечное.
А потом ехали грузовики, и там, на скамеечках сидели
пленные. Можете себе представить: нам было жалко их,
несмотря на весь тот ад, который они нам сотворили.
А в школе Елена Карловна, русская немка, преподава-
ла нам немецкий язык. Мы её любили. Вот так: шла блока-
да, а мы учим немецкие стихи… Для нас не было знака
равенства между немецкой поэзией и войной.
— А вы что-нибудь ненавидели всем сердцем?
— Нет. В моей жизни были жуткие предательства, завист-
ники и доносы… Но я думала так: расплата придёт неиз-
бежно. Может быть, я этого не увижу, не узнаю, но беспо-
коиться не стоит.
К примеру: однажды я взяла на работу
свою бывшую студентку, а она все мои
материалы за 10 лет работы выдала за
свои. Я поняла, что расплата будет, но я
не доживу, она на 25 лет моложе. И вдруг
несколько лет назад справедливость вос-
торжествовала.
— Хорошо, когда она торжествует. А
теперь давайте поговорим о любви.
— Главная любовь — мама, когда она
умерла, я рыдала круглосуточно. На
тот момент я училась в академии им. И. Е.
Репина, но на мне лица не было.
И вот подходит ко мне сокурсник и говорит:
«Ирка, пойдём в буфет!», отказываюсь. И тогда он — раз! —
взял меня на руки и понёс туда. С тех пор мы стали каж-
дый день есть винегрет после занятий. А подружки начали
спрашивать: «У вас что, роман?». Так я стала женой искус-
ствоведа Игоря Рачёва, сына художника Евгения Рачёва.
— Того самого Евгения Рачёва, который проиллюст-
рировал сказку про лису и мишек, деливших сыр?!.
— Да, Евгений Рачёв был главным художником издатель-
ства «Малыш». И в «ДЕТГИЗЕ» работал. И в мире его цени-
ли, особенно японцы. А его сын, мой муж, Игорь писал за-
мечательные искусствоведческие статьи.
— Совместная жизнь двух искусствоведов — какая она?
— Интересная. Мы жили в Москве, Игорь всегда прино-
сил книги. Однажды вручил мне Набокова, «Защиту Лужи-
на». А я куда-то спешила, но пока не дочитала до после-
дней страницы — не сдвинулась с места. Любимый роман.
А когда вышел рассказ Солженицына «Один день Ивана
Денисовича», я была в ужасе: каким жутким языком это
написано!.. Проза — это прежде всего язык. Солженицын —
антиписатель. Если и изучать его тексты, то, как историю
предательства. Настоящую литературу о ГУЛАГе написал
Шаламов. И «Воспоминания о войне» Николая Никулина
обязательно прочти.
— Увы, именно «Один день Ивана Денисовича» вхо-
дит в школьную программу… Ирэна Адамовна, я пра-
вильно понимаю: от Москвы и мужа вы ушли к Петер-
бургу?..
— Да, когда я возвращалась, мне даже люди у пивного
ларька казались своими, а в Москве — все чужие. Я погру-
зилась в цветоведение на все времена, это мой вечный
роман. А с бывшим мужем мы стали дружить: каждый день
было от него письмо. Вон, триста писем в ящике.
— «Триста писем к Ирэне» — похоже на название книги.
А вам ближе Петербург или Ленинград?
— Я всегда за первоисточник, поэтому Петербург. Но Ле-
нинград и его Победа — это тоже навсегда.
Беседу вела Арина Обух,
писатель, художник